00:46 

Лабарту в Лагаше

Emy Olwen
Солнце и кровь
(События давно известны, но текст написан заново.)

Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду.
Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом – явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день.
«Тебе дана особая память», – повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку – ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, – и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было ему дано.
Раньше, когда он еще не был один, он спрашивал у Тирид, отчего он не помнит свою жизнь с самого рождения, если у него такой особый дар. Но Тирид лишь покачала головой, сказала: «Этот дар был у тебя всегда. Но он спал, и пробудился однажды».
И теперь, раз за разом, он пытался дотянуться до первого ясного мгновения, и никогда не мог найти его.
Но он помнил дорогу. Помнил Ефрат – бескрайний, полный птичьего многоголосья, теплыми волнами накатывающий на край плота. Помнил утоптанную дорожную глину – непривычно ровную, горячую и сухую. И такой же горячей и сухой в тот миг была жажда, но Шебу крепко держал его за руку, не позволял отойти. Дорога тянулась вдоль реки, и по ней уходил высокий демон, а Шебу и Тирид смотрели ему вслед.
Хозяин его родителей, Энзигаль, отправившийся в другую землю, за море.
Лабарту сел, тряхнул головой. Его волосы пропитались пыльцой, запахом трав, – степь цвела, забывала зиму. Солнце уже стало алым, клонилось к западу, и Лабарту поднялся, глядя на него.
Сколько бы он ни вспоминал, о чем бы ни думал, проходили часы или мгновения, и вновь он видел, как Шебу и Тирид уходят прочь из Лагаша, идут, взявшись за руки, – туда, куда движется солнце.
Река стала темной, пена окрасилась закатом. Лабарту бросился в воду и долго плыл против течения, прочь от города. Но не мог уплыть далеко, – вода была упорней, била, тянула назад. Когда он выбрался на южный берег, уже почти стемнело.
Город встретил его тишиной. Но городская тишина всегда обманчива – она сплетается из тысячи легких шорохов, шелеста дверных занавесей, плеска воды, дыхания спящих. Голоса птиц и перекличка стражи, треск огня, шаги припозднившихся путников…
Сам Лабарту шел бесшумно. Это была тайная игра, оставшаяся с ним с детства: идти по темным улицам, слушать, но не дать себя услышать. Но сегодня с волос все еще стекала вода, рубашка липла к телу, а воспоминания, уже непрошенные, теснились, поднимались, затмивали явь.
«Ты должен научиться управлять своей памятью, – говорил Шебу. – Должен научиться сдерживать ее, как сдерживаешь жажду».
Шебу научил его сдерживать жажду, но не мог объяснить, как обуздать память. Лабарту учился этому сам, день за днем. И когда реки разлились в девятый раз со дня его рождения, летом, он нашел верный способ.
Нужно идти, не стоять на месте, и каждой частицей тела вслушиваться, впитывать мир. И тогда упругая глина под ногами, шершавый кирпич стен, которого касается ладонь, и каждый глоток воздуха, – все вместе они станут ярче воспоминаний, и прежние чувства не пробудятся, не захлестнут.
Но сейчас, неслышно ступая по путанным улицам, он сам не знал, хочет ли удержать память. Ведь сколько раз еще зима сменит лето, прежде, чем родители вернутся?
В воспоминаниях они были рядом, вместе с ним возвращались домой. Здесь, у колодца на площади остановились, чтобы Лабарту мог утолить жажду. Он пил, стараясь не уронить ни капли, а когда отпустил жертву, и та прижала окровавленную руку к груди, увидел, что перед ним – девочка, не старше его самого, испуганная и бледная.
«Иди, – сказала ей Тирид. – Никто из нас не голоден больше». Но та лишь пятилась, бормотала слова благодарности.
Это было давно.
Лабарту вздохнул, мотнул головой, положил обе руки на кирпичную кладку колодца. Здесь не было сейчас ни детей, ни взрослых, только он, демон Лагаша.
Он любил этот город – так любят то, что хорошо знакомо, то, что принадлежит по праву. Он знал каждый поворот тут, каждую развилку. Бессчетное число раз, днем и ночью, он бродил по этим улицам, – укрощал память, наблюдал за людьми, выбирал из множества отпечатков босых ног в пыли один след, и шел по нему, пока не надоедало.
Ему нравилось имя города – Лагаш – в нем был плеск волн у причальных столбов на реке и шелест ветра в прибрежных тростниках.
Сейчас, как всегда ночью, город тихо шелестел свое имя. В домах вокруг, за каждой стеной, были люди. Движение их жизней, тепло крови, было повсюду, нахлынуло приливом, стало невыносимым, – и Лабарту поспешил домой, туда, где прежде жили Шебу и Тирид.
Дом быстро позабыл их тепло и голоса. Летняя жара и прохладный ветер зимы развеяли запахи. Дольше всех держался аромат душистого масла, которое любила Тирид, но и он был сейчас едва ощутим.
Все еще ступая бесшумно, Лабарту пересек двор, вошел в темный дом. Сбросил одежду, влажную от речной воды, опустился на овечьи шкуры, служившие ему постелью. Нигде в городе не было такой тишины, как в этом жилище на заброшенной улице, – но и здесь слышался шелест, распадался на голоса сверчков и дыхание ветра. И самым громким звуком в этой тишине было биение собственного сердца, движение крови в жилах.
В такие ночи трудно не думать о том, как одиноко теперь в этом доме.
С тех пор, как Шебу и Тирид ушли, Лабарту чаще стал говорить с людьми. Но то, как они кланялись в страхе, покорность в их сбивчивых и торопливых словах, – все заставляло оборвать речь, не задавать вопросов.
Тот, кто в таком ужасе смотрит на меня, не сможет понять, а, значит, не сможет и ответить.
Но были и те, кто не боялись. Были жрецы, чья жизнь словно бы проходила в невидимом Лабарту мире, и был Уруту.
Лабарту встретил его, когда разлив реки был особенно бурным, и люди горевали об унесенных лодках и разрушенных домах. Это был четырнадцатый разлив рек для Лабарту.
Он был невысок — многие дети Лагаша превосходили его ростом и были шире в плечах. Но не сильнее, нет. Горожане уступали ему дорогу, знали — вот идет демон, дитя демонов, пьющий кровь, неопаляемый солнцем. Люди отступали в сторону, делали охранительные знаки, страшились наступить на его тень.
Но однажды, когда Лабарту бродил по берегу канала и читал следы, как велел Шебу, подошли двое и остановились, словно ждали, заметит ли он их. Один — юноша, лишь этой весной облачившийся в одежду взрослого воина. Лук за плечами, короткая перепоясанная рубаха, нож... А рядом с ним мальчик, бледный от страха, обеими руками вцепившийся в колчан со стрелами.
Лабарту не был голоден.
Старшим был Уруту, и он сказал тогда:
— Я не боюсь тебя. Я знаю свою судьбу. Гадание гласит – я умру на войне, от вражеской стрелы.
Лабарту знал, что нельзя спорить с судьбой.
С тех пор он много раз говорил с Уруту. И в городе, и на берегу канала, утром, в полдень и на закате.
— Ты демон, — сказал как-то Уруту. В тот вечер они встретились у колодца. Девушки, черпавшие воду, поспешили уйти, но Уруту остался. — Где твои родители найдут жену для тебя? В Лагаше нет больше демонов.
— Я демон, — ответил Лабарту. — Это люди в спешке женятся, рожают детей и умирают. Демонам некуда спешить.
Тирид засмеялась, когда он пересказал эти слова.
– Ты сам найдешь ту, которую захочешь привести в свой дом, – сказала она, – и сделаешь демоном, когда пожелаешь.
У Тирид были красивые ожерелья, из бирюзы, из жемчуга, из крохотных белых ракушек. Витые серьги, браслеты с бубенчиками, костяные и деревянные гребни. Ничего из этого Тирид не забрала с собой, – высыпала все украшения в маленький сундук, сказала, улыбаясь: «Это для той, что станет жить здесь».
Сквозь ночную темноту Лабарту видел плетеный сундук, – на прежнем месте, там где оставила его Тирид, у стены. Настала пятая весна с тех пор, как ушли родители, но за все эти годы никто не заглядывал в шкатулку, никому Лабарту не дарил сокрытые там ожерелья и серьги.
Ему некого было привести к своему очагу.
Женщины Лагаша с готовностью уступали его желаниям, но в глазах у них всегда таился страх. Лишь когда страсть раскалялась, и мысли теряли форму и звук, лишь тогда этот страх исчезал.
Или я не замечал его.
Однажды, он задержал девушку в своем доме. Решил – стоит ждать, стоит дать время, ведь ей нечего бояться, она поймет. Она разожгла очаг, позабывший об огне, толкла ячмень в широкой ступе, пекла лепешки. Лабарту приносил ей то, что она просила, – она благодарила, еле слышно, не поднимая глаз. Иногда, также тихо, она начинала петь. Иногда шептала что-то – замолкала, стоило Лабарту приблизиться, но он успевал уловить имена богов, слова мольбы.
Она засыпала рядом с ним, на мягких овечьих шкурах. Как-то раз, проснувшись, она улыбнулась, и в глазах у нее не было и тени тревоги. Лабарту засмеялся, обнял ее. И в этот миг она встрепенулась, пробудившись полностью – поняла, кто рядом с ней – вновь стала покорной и далекой. Страх трепетал вокруг нее, был ощутимей, чем тепло ее тела.
– Пойдем, – сказал тогда Лабарту. – Я отведу тебя домой.
Он хотел рассказать об этом Уруту, хотел сказать: «Ты был прав, в этом городе нет жены для меня», – но пророчество исполнилось, вражеская стрела нашла свою цель.
Судьба Уруту исполнилась, как исполняются все судьбы.
Перед тем, как уйти, Шебу сказал: «Там где я родился, было принято так: каждый юноша, готовый стать воином, отправлялся в степь, и там оставался наедине с землей, небом и дикими зверями. Это было испытание одиночеством. Ты – не человек, и поэтому твое испытание будет много длинней».
«Я пройду его», – ответил ему Лабарту.
– Я пройду его, – повторил он сейчас, глядя в темноту.
Среди множества людей он был наедине с землей и небом.


В эту ночь сон, не шедший долго, был зыбким. Похож был на тончайшую ткань – от любого неосторожного движения, от резкой мысли готов был порваться, улететь нитями паутины. Сновидения дрожали, вспыхивали – не дотронуться, не разглядеть. Но во сне он был не один, – и чувство это это пронизывало душу, наполняло теплом.
Еще во власти ночных видений Лабарту позвал:
– Тирид? – Сел на постели, протирая глаза. – Шебу?
Знал, что они не ответят.
Сквозь проем в потолке виднелось небо. Ночная темнота утекала, сменялась синевой, утро было совсем близко. Голос города становился громче – тысячи людей просыпались, вставали, чтобы прожить еще один день. Тысячи сердец, и каждое – в средоточие своей жизни. Тысячи судеб, движущиеся, оплетающие город, словно солнечный узор.
От мыслей об этом голова закружилась, и Лабарту поднялся, ощущая льдистое покалывание жажды. Пока он искал одежду среди сбившихся покрывал, пока умывался во дворе, – утро и жажда подступали все ближе, и следом за ними пришли люди.
Лабарту чувствовал их жизни – четверо, где-то близко, на пустой улице.
Ждут меня.
Когда идешь к людям, нельзя выдавать своей жажды. Ни словом ни жестом не показать, как одна за одной накатывают жаркие и ледяные волны, остаются болью в груди.
Ни Шебу, ни Тирид не учили его этому, но отчего-то он знал – так верно.
Жертвенная кровь текла сегодня в жилах высокого раба – сверкала в запястьях, оплетенных священными шнурами, вспыхивала на горле. Грохот людских сердец казался оглушительным, а рассветное солнце – слишком близким и алым, и Лабарту зажмурился на миг.
Но краткого вдоха было достаточно, – и жажда вновь покорилась. Лабарту открыл глаза и взглянул на тех, кто привел ему жертву.
– Приветствую тебя, Лабарту, – сказал Ур-Саг, старший из них.
Странно было видеть его тут, – один из верховных служителей Нанше, он редко покидал пределы храма. Но Ур-Саг не страшился демонов, и Лабарту часто приходил к нему сам, расспрашивал и слушал. Иногда жрец замолкал на полуслове и говорил потом: «Ты демон, сын демонов, ты дитя Ану. Но есть то, что не так просто понять, то, что знать тебе еще рано».
И сегодня Ур-Саг, оставил храм, пришел на покинутую людьми улицу, к жилищу демона, – зачем? Лабарту крепко держал жажду, ждал важных слов.
Но Ур-Саг лишь подозвал младшего жреца – тот подставил чашу. Раб вытянул руку, сверкнуло лезвие. Кровь потекла, утренний свет бился в ней, наполнял сосуд, все быстрей и быстрей, все ярче, до краев.
– Пей, дитя Ану, – сказал жрец, протягивая чашу.
От первого глотка всегда вспыхивает сердце и, даже если в мыслях печаль, хотя бы на миг радость наполняет душу. Жажда гаснет, не остается от нее и следа, а затем уже можно ощутить не только не только силу и сияние солнца, но и вкус меди под вкусом крови, почувствовать знаки Нанше на краях чаши, вновь услышать голоса и дыхание города.
Еще окутанный солнечным огнем, Лабарту ждал – сейчас Ур-Саг скажет что-то важное – не потому ли он пришел сюда? Но жрец поклонился и, вместе с другими поспешил прочь. Но не обратно к храмам и средоточию людей – нет, прочь из города, к полям и каналам.
Лабарту смотрел им вслед, не понимая.
Один из жрецов подтолкнул раба – тот шел как во сне, повязка у него на руке уже набухла кровью – прикрикнул:
– Поторопись! Они ждут нас!
– Стойте! – позвал Лабарту. – К кому вы ведете его?
Ур-Саг обернулся.
– К демонам, что пришли вчера в полдень, – ответил он.
Достаточно крикнуть – и остановить людей, или же пойти за ними следом, увидеть самому… Но Лабарту остался у дверей, стоял, пока не осела пыль от шагов, пока жар не утих в сердце и мысли не стали ясными. Тогда он вернулся во двор.
Поднялся на крышу – плетеные циновки шелестом ответили на его шаги. Дальние дома уже не скрывали солнце, оно теряло алый цвет, раскалялось все жарче. Лабарту вдохнул утренний свет, закрыл глаза, обернулся на запад – туда, куда ушли жрецы, – и не знал уже, как мог не заметить прежде.
Людские жизни как солнечный узор на земле, движущийся от порывов ветра, и среди него сияние – словно блик в воде, словно отблеск медного зеркала. Знакомый, но чужой, никогда не вплетался в узор города прежде, не звучал в голосе Лагаша.
Память нахлынула, повлекла за собой, и голоса родителей зазвучали рядом.
«Придя в чужой край, – сказала Тирид, – отыщи демона, что владеет им и проси права пить кровь в его городе. Или сразись, победи и забери себе его землю. Это правило нельзя нарушать.»
«Ты будешь хозяином Лагаша, – сказал Шебу. – Сражайся за свою землю.»
Он был хозяином Лагаша теперь, готов был встретить чужака, приветствовать или сразиться. Но тот не пришел. Преступил правило, которое нельзя нарушать.
Но вчерашний день был наполнен запахами трав, вкусом воды Ефрата, следами диких зверей. До заката Лабарту блуждал в степи, и как мог чужак, пришедший в полдень, найти его? У людей – свои законы, а правил Энзигаля они не знают.
Нужно ждать – скоро чужак поймет, что не один здесь. Скоро его сила станет ближе и ярче, от канала, по петляющей улице, он поднимется к дому Лабарту, и хозяин Лагаша выйдет говорить с ним.
Лабарту ждал. Город шумел, наполнялся движением. К полудню, когда когда солнечный свет превратился в жар, опьянящий демонов и нестерпимый для людей – Лагаш стих, его голос стал похож на шелест волн. Но солнце миновало зенит, склонялось все ближе к закату, и город вновь пробудился. Удлиннились тени, зазвучал гонг в храме.
Никто не придет.
Лабарту спустился во двор, вышел на улицу. Солнце и ожидание расплавили мысли, и в сердце сплетались обида и злость, рвались наружу, заставляя ускорить шаг.
Но это были детские чувства, их нельзя выпускать на волю. Он был хозяином Лагаша и должен был встретить тех, кто пришел на его землю. Тех, кто нарушил закон.
Когда дома остались позади, улица превратилась в утоптаную тропу, а воздух наполнился запахами тростника, воды и сырой глины, – тогда Лабарту понял, что чужак не одинок. Тихий отблеск силы рядом с ним, отражение отражения… Лабарту пошел медленнее, прислушиваясь к чувствам. И, еще не увидев, знал, – пришедших двое, они связаны родством, ведь так похоже и переплетено мерцание их силы.
Эти двое не обернулись, словно не почувствовали приближение. Так сидели – на берегу, среди вечерних теней, смотрели на закатное небо.
Ни души вокруг – люди не задерживаются возле ночлега демонов, звери разбегаюся, птицы улетают прочь. Остается лишь шелест тростников, запах крови, пролитой давно, и аромат цветов у воды.
Еще пара шагов, и Лабарту готов был позвать, окликнуть вслух, – но не пришлось.
Чужак поднялся, стремительно, как зверь в степи, застигнутый врасплох. Его волосы горели медью, взгляд был неприветливым и темным.
Так же быстро, словно тень за спиной чужака, вскочила с земли девушка. Лабарту успел увидеть белый цветок в ее волосах, и успел понять – эти двое связаны кровью сердца.
И тогда сказал то, что так долго повторял в мыслях.
– Я сын Шебу и Тирид. – Вечерний свет струился в дыхании, окрашивал каждое слово алым. – Я Лабарту, хозяин Лагаша.
Чужак медлил, и показалось – не ответит, нападет, и надо будет драться за свой город.
Но тот заговорил.
– Я Эррензи из Ниппура.
По голосу его и по глазам, было ясно – считает, что каждый слышал о нем. О демоне священного Ниппура, города, где сплетаются все дороги земли черноголовых.
Но об этом чужаке никто не рассказывал Лабарту, и имена других демонов держались в тайне. Лишь родители и Энзигаль – вот и все, кого он знал. Остальные были частью испытания, тенями по ту сторону одиночества, за маревом горизонта.
И кем бы ни был Эррензи из Ниппура, он преступил закон, который нельзя нарушать.
– Ты не спросил меня и пил кровь на моей земле, – сказал Лабарту.
Чужак склонил голову набок, прищурился, а когда заговорил, казалось, что выбирает ответ, слово за словом.
– Я слышал, хозяева Лагаша покинули свой город.
Я не знаю о нем, но он других демонов знает.
– Я сын Шебу и Тирид, – повторил Лабарту. – Этот город – мой.
– Я не знал об этом, – сказал Эррензи. Его жесты были под стать голосу – раздраженные и резкие. – Откуда было знать, если ты не появлялся?
Сплетенные жизни города, сеть каналов, шепчущий тростник на берегу и прозрачный вечерний воздух, – все отдалилось. Осталось лишь уходящее солнце, горело в крови, звало. Алый свет растекался по земле, звон, незнакомый и долгожданный, переполнял слух, захватывал душу, – сейчас, сейчас, вот он настал, миг первой битвы.
Ярость сдержать труднее, чем жажду – но он сумел.
Он должен был услышать, что еще скажет Эррензи из Ниппура.
Девушка, стоявшая за спиной у чужака, подалась вперед, словно хотела прижаться к своему хозяину, – но замерла, не коснувшись. Цветок в ее волосах был окрашен закатом, а темные глаза переполнял страх.
Но другой страх, не тот, что у всех женщин Лагаша.
Лабарту улыбнулся, глядя на нее.
Может быть, мне не придется драться… Мы не связаны родством, но эта женщина может связать нас. И демонов Лагаша вновь будет трое, как прежде.
Все еще улыбаясь, проговорил:
– Красавицу ты оживил своей кровью, Эррензи из Ниппура.
– Тику моя! – ответил чужак, и голос его звучал так же резко, как прежде.
Лабарту кивнул – знал, это так, – и продолжил:
– Раздели со мной то, что принадлежит тебе, а я разделю с тобой то, что принадлежит мне, и не будет повода для вражды.
И ветер у воды, и шорох травы, и даже стук сердца, – замерли, словно замерло время.
Потом чужак крикнул:
– Она моя! И только попробуй!..
Ярость, непохожая на ярость битвы, затмила мысли. Грохот сердца был невыносим, и мысли, не успев родиться, превращались в оскорбления и брань. Лабарту едва слышал, что кричал сам, и слова чужака были теперь почти неразличимы. Злость и обида сжигали кровь, и сдерживать их он не хотел и не мог.
Но чужак остановился первым. Замолк на полслове, и, пока его крик еще звенел в воздухе, повернулся к девушке. Вздохнул, глубоко, закрыв глаза, и сказал:
– Пойдем, Тику. Это негостиприимная земля.

@темы: тексты, Лабарту

Комментарии
2010-01-27 в 00:49 

Ando Gro
defying gravity
Ура, наконец-то!
Текст совешенно прекрасный, живой, образный и прочувствованный.
мне очень нравится, как описано восприятие города, людей; чувства...это гениально!!
(и ещё я обожаю Тику)))

2010-01-27 в 02:04 

jetau
всё будет как попало
это офигенный отрывок *___* он такой реально прочувствованный и тёплый что ли.. так всё ярко и реально.. ыыы *____*

2010-01-27 в 10:11 

Charoite
Fight for your values and fight for your friends! | Северная гордость
Вааау! Оно совершенно прекрасное! )))))) И вообще я очень люблю этот момент ))

2010-01-27 в 11:04 

@nny
ударник на всю голову (с) emerald
Ох, как же ты... Как написано...
Река. Медленная и теплая. Течение вроде и не сильное, а сам не заметишь, как уносит.
И ведь все на ощущениях...
короче, Лабарту вогнал меня в транс и я пока не выплыла

2010-01-27 в 14:17 

Emy Olwen
Солнце и кровь
Ando Gro ыыы, спасибо!!!Я боялась как раз, что текст как у меня часто бывает, получится безэмоциональном, но видимо удалось передать ощущения!!!
Я тоже люблю Тику Т___Т

jetau дааа, там очень тепло - и особенно хочется погрузится в эту атмосферу зимой, да.... Спасибо *____*

Хельга Эн-Кенти Спасиба *_______* Мда, момент поворотный по-любому - но переписывать его в который раз, это, конечно была та еще задача о____О

@nny Ыыыыы ))))) В городе, кстати, существовало мнение, что лабарту похож на эту реку ))))
Черт, как ему удалось, он ведь тут еще не умеет!!! )))))))

2010-01-27 в 14:33 

Charoite
Fight for your values and fight for your friends! | Северная гордость
Emy Olwen
Ты вообще герой! По себе знаю, как сложно переписать что-то заново. Но оно стало реально лучше: текст прям-таки уносит за собой :)

2010-01-27 в 14:44 

Emy Olwen
Солнце и кровь
Хельга Эн-Кенти ура, значит, получилось!! )))))

2010-01-27 в 15:57 

@nny
ударник на всю голову (с) emerald
Emy Olwen, ты ему сильно помогла

2010-06-09 в 15:12 

Шут обыкновенный
Панк (от англ.punk) - разумное, доброе, вечное (с)/ Ушел в Эребор
ой здорово как!!!
* а я всообщество вступил, мона? буду читать

2010-06-09 в 15:15 

Emy Olwen
Солнце и кровь
Шут обыкновенный
спасибо! )))))
канечшн!!!! ))))) велкам!!!! ))))

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Солнце и кровь

главная